Население
Согласно статических данных за 2007 г на территории Гвардейского городского поселения проживает 13500 человек, из них трудоспособного населения — 5400 чел., старше трудоспособного — 6700 чел., моложе трудоспособного — 1400 чел., из них детей в возрасте 1-6 лет — 600 чел.
Национальный состав населения разнообразен. В городском поселении отмечается естественная убыль населения, составляющая — 4 чел. на 1 тыс. чел. (54 чел.) Численность безработных граждан, состоящих на учете в Гвардейском Центре занятости населения — 99 человек.
Почётные граждане г. Гвардейска
Пылающие дороги войны
Голод и отвага
Что такое голод, Сергей Климин узнал еще в раннем детстве. В годы коллективизации в его родной деревне Селишки Тверской области самые крепкие и справные хозяева распродавали животину, забивали окна и двери в домах и уезжали на заработки в города. Тех, кто пытался продолжать хозяйствовать единолично, смела в лагеря волна «раскулачиваний». И в 1933 году произошло чудовищное, противоестественное: в кормилицу-деревню пришел Голод. В семье Климиных было пять человек — родители и трое детей. Как и все, они отдали на кое-как перекрытый колхозный двор свою корову и лошадь. Как и все, вкалывали от зари до зари, а осенью родители получали по 200-300 граммов зерна на трудодень. С «подножным кормом» — дарами леса и речки — это позволяло не умереть. Но непрестанное ощущение голода для каждого из них было состоянием привычным, если к этому вообще можно привыкнуть... В конце тридцатых чуть полегчало. Но ненадолго. В сороковом умер отец. Двадцать второго июня сорок первого Сергей работал вместе со взрослыми, вывозил навоз из крестьянских дворов на колхозные поля. Будничное дело.
И забылся бы этот день, как тысячи других, не начнись война. Несколько дней спустя он уехал в школу фабрично-заводского обучения при одном из ленинградских заводов. В первые месяцы в ФЗО обучали простейшим трудовым операциям, очень хорошо кормили. А потом немцы подступили к Ленинграду, и шестнадцатилетних пролетариев бросили на строительство оборонительных сооружений. Они рыли окопы и противотанковые рвы. Фашисты занимали эти рубежи. Они снова копали... Когда петля блокады уже захлестнула горло северной столицы, несколько раз пытались перебраться через линию фронта, «на Большую Землю», но неудачно.
В октябре сорок первого город уже голодал. Сергей Петрович вообще считает, что настоящая, самая страшная блокада длилась до открытия Дороги Жизни, когда ленинградский рабочий паек составлял 250 граммов хлеба в день и 125 — для остальных...
Порция жидкого отвара, имитирующего суп, и несколько ложек каши-размазни составляли рацион блокадного учащегося ФЗО. Мальчишки выживали, как могли. Сбивались в группы, все свободное время рыскали в поисках еды, честно делились добытым. Для одиночки несколько неудачных дней означали смертный приговор, а в компании хоть крошка в день, да перепадала. Тем не менее, таяли на глазах, теряли силы. Умирали десятками. К апрелю из двухсот пятидесяти учащихся осталось не более шестидесяти. Умерших складывали в штабеля в соседних промерзших классах. В спальнях ослабленных людей заедали вши. На умирающих можно было собирать отвратительных насекомых буквально горстями. Когда трупы остывали, то серая копошащаяся масса начинала расползаться в поисках новых еще теплых тел. Климин говорит, что никогда потом, даже на фронте, не испытывал такого ужаса, как при виде этой картины...
Муки голода снимали почти все запреты. В их общежитии один человек был арестован за людоедство. Ватага Климина не перешагнула самую страшную черту, но ради еды они готовы были на любой риск. Однажды напали на санки с хлебом, но сумели отбить только две буханки: тащившие санки мужчина и женщина вдвоем легко расшвыряли полтора десятка тощих пацанов. Вместе с тысячами других людей долбили спекшуюся массу на Бадаевских складах, сожженных фашистами. Грызли или пытались варить комки продуктов, запекшихся пополам с золой. Потом собирали и сосали землю из-под складов. За сладковатый вкус впитавшегося в песок сахара платили дикими резями в кишечнике. Удалось устроиться на мыловаренный завод. В огромных холодильниках хранились запасы сырья: туши крупного скота. Падаль, вынужденный забой...
Но до этих сокровищ было не добраться. Зато, иногда удавалось вынести по нескольку плиток изготавливаемого заводом столярного клея. Он при варке превращался в жутко вонючий, но съедобный студень. Почему-то в городе сохранились большие запасы соли и горчицы. Вот горчицей они и забивали вкус этого «холодца». Наловчились перелезать через двойную колючку, мимо сторожевых псов на территорию завода, где хранились запасы кокосового жмыха. Набивали им противогазные сумки и карманы, жадно жевали на ходу. В итоге, охрана изловила их. Но и в то жестокое время не все были беспощадны. Вохровцы просто отобрали сумки, распороли карманы их бушлатов, сняли ремни, срезали все пуговицы на брюках. И пинками выпроводили «расхитителей», держащих штаны в руках, за ворота. Случались и большие удачи. Однажды вчетвером стащили у военных два мешка фуражного неочищенного овса. Разложили по долям, запрятали под матрацы. Варили в котелках, долгими ледяными вечерами сидели, перетирая жесткую жвачку. Когда начинали болеть зубы, передавали полупрожеванный комок ожидающему рядом товарищу. Нашли лазы на территорию хлебозавода, к штабелям с мешками муки. Риск быть застреленными охраной был ничтожным перед лицом голодной смерти. Выносили понемногу, ели сырой, варили мучную болтушку — и выжили. А в конце марта Сергей, вместе с четырьмя друзьями смог вырваться из этого ада по Ладожскому озеру. Двести пятьдесят километров до родной деревни он на перекладных одолевал семь дней. Перед самой войной весил будущий призывник шестьдесят четыре килограмма. Вернувшийся блокадник еле вытянул на сорок шесть...
Дома была корова, запасы непритязательной деревенской еды, на лесных полянках вытаивали ягоды брусники и клюквы — бесценные для цинготных десен витамины. Практически сразу Сергей стал работать в колхозе. Из мужиков, кроме него, на всю деревню оставались: вернувшийся без ноги фронтовик и глухой старый счетовод. В семнадцать он стал бригадиром, и на его тощие плечи легла тяжкая сельская работа и нешуточная ответственность.
А 24 декабря сорок второго Климин получил повестку из военкомата. Фронт требовал пополнения.
Сначала их готовили в Марийской АССР. Кормили однообразно, ржаными галушками, но досыта. Тем, кто ворчал по поводу незатейливого меню, он рассказывал о рационе ленинградских блокадников, и нытики умолкали. (Вообще, пережитый голод не только научил Сергея Петровича беречь каждую крошку хлеба, но и оставил особый след в характере. О каком бы этапе войны он не рассказывал, обязательно отметит, как и чем кормили солдат).
Затем, школа младших командиров в знаменитых Гороховецких лагерях. А через три месяца восемнадцатилетний сержант — минометчик Климин принял свой первый бой под Великими Луками. Расчет миномета — четыре человека. Лафет, ствол, плита, прицел, боекомплект — ноша не из легких, самое малое — по пуду на брата. Видимо, поэтому запомнилось Сергею Петровичу, как много погибло в те кровавые дни лошадей. Что не могли погрузить на повозки, приходилось нести на себе. В январе сорок четвертого их перебросили под Витебск. Готовилась операция «Багратион». В советских фильмах не раз показывался героический прорыв наших войск через белорусские топи. Но только те, кто его совершил, знают истинную цену тому походу. Полк Климина немцы запустили в болота... а потом двое суток сидели солдаты под непрерывным обстрелом в сырых сугробах среди чахлых кустарников. Костры разводить нельзя, дым — прекрасный ориентир для немецкой артиллерии. Терпели, постоянно шевелили пальцами ног, чтобы не отморозить их в насквозь мокрых валенках без калош.
Когда началась основная фаза операции «Багратион», под Оршей Климин впервые увидел, как работают «Катюши». Казалось бы, ничем уже нельзя было удивить его, прошедшего все круги ада. Но все же, яростная мощь гвардейских минометов, гордость, уверенность и надежда солдата, которому предстоит идти в бой под прикрытием этого чудо-оружия, запомнились ему навечно.
А еще сохранился в памяти солдатский хронометр: красная пачка махорки Воронежской табачной фабрики. На двоих она выкуривается приблизительно за три часа. Стандартное время артподготовки. Кончается пачка — готовься идти вперед... И поднимались в атаку, шальные, возбужденные, будто под хмельком. Это наступление было необычным. Врага смело, будто ураганом. Догорала подбитая техника, бродили брошенные лошади, валялись во множестве тела убитых немцев. Но никто не стрелял, не пытался сопротивляться. И снова начались бесконечные утомительные марши. По пятьдесят-шестьдесят километров сутки. Каски, противогазы, если удавалось, бросали на повозки. Но оружие из рук не выпустишь, с лопаткой, шинельной скаткой не расстанешься. А порой снова: всю личную амуницию — на себя, да минометные части на загривок... Засыпали на ходу. Понесет кого-нибудь из строя, подправят его друзья, так и движется спящий, куда колонна ведет. Лето было жарким. Гимнастерки стояли колом от засохшего пота, просоленная ткань натирала тело, как наждачка. На любом привале раздевались, в одних кальсонах падали на землю и отключались мгновенно. Когда поднимались снова, обливали форму водой, иначе не надеть. И снова — пыль, жара, спины товарищей маятниками в глазах... Так шли до Борисова. Кормили солдат неплохо. Но, бывало, что прихватывали по пути то крынку молока у зазевавшихся хозяев, то «лишнюю» растительность в подвернувшемся огороде. Нехорошо, конечно, но из песни слова не выкинешь... Правда, особо не безобразничали. По своей земле все же шли. Видели, как досталось от фашистов Белоруссии. Не обижали местных и в Литве. Грабежи и мародерство командованием пресекались жестко. Да и гордость освободителей не позволяла ронять достоинство. Хотя, иногда практиковались нехитрые комбинации по добыче приварка. Приведут солдаты литовцу-хуторянину брошенного немцами коня-тяжеловоза. «Махнут, не глядя» на сало и самогон. А чуть погодя, другая команда на хутор наведывается: «Откуда у вас армейское имущество, казенная тягловая сила?». Добавит хозяин откупную бутыль во избежание дальнейших разбирательств. И хуторянин, в итоге, не в накладе, и в батарее праздник...
Сегодняшние литовские политики убеждают жителей своей ныне развитой и благоустроенной силами всего СССР республики, что их страна понесла огромный ущерб от «советской оккупации». А солдат Климин хорошо помнит убогие дома под соломенными крышами, деревянные башмаки с брезентовыми ремнями на ногах бедно одетых литовских «хозяев». Даже по сравнению с разоренной Белоруссией контраст был разительный. Вот в этом походе, в числе первых форсировав знаменитую речку Березину, и заслужил Сергей Климин свою первую медаль «За отвагу». Следующей водной преградой был быстрый и своенравный Неман. Переправлялись под обстрелом. Лошадей пловцы вели за собой в поводу. Вода кипела от разрывов, всплесков осколков и пуль, как бульон в кастрюле. Течение сносило плоты. То одна, то другая лошадь, не справившись с течением, срывалась в поток и ее стремительно несло в устье реки, к морю. Крики людей и ржание гибнущих животных перекрывали даже грохот стрельбы. Расчет Климина одним из первых оказался на другом берегу и его миномет заработал, прикрывая огнем переправляющихся товарищей. За эту переправу был сержант Климин представлен к ордену Красного Знамени. Но документы затерялись во фронтовой суматохе. А Климину досталась вторая медаль «За отвагу». Не орден, конечно, но награда в солдатской среде чтимая особо. Прусская земля впечатлила совсем по-иному, чем литовская. Благоустроенные городки, продуманный быт, опрятные зажиточные дома, полные зимних запасов. Запуганные пропагандой местные жители бежали в леса от «русских зверств». Но, мало-помалу, стали возвращаться. Много сегодня на Западе врется о насилиях, которые якобы массово чинили советские солдаты над мирными немцами и особенно немками. Не утихает у наших европейских «друзей» стремление любой ценой принизить, обгадить нашу великую Победу... Были, конечно, разные эксцессы. Много горя и ненависти скопилось у солдат за долгий путь по разоренной и покрытой могилами родной земле. Но только на весь родной полк не помнит Климин не одного такого случая. И в других частях военные преступления были нечастыми и сурово наказуемыми преступлениями, а не правилом. Не к лицу, да и некогда было нашим солдатам повторять «подвиги» немецких оккупантов.
Впереди был Гумбиннен. Бои за него длились недолго, несколько часов. За Гумбинненом, в сумерках, подводы, на которых везла свое оружие батарея Климина, попали на противотанковые мины. Солдату Бусыгину из Черниговской области, новичку из пополнения, оторвало руки и ноги. Второму разворотило живот. Еще один новичок, пожилой солдат Жмурко, был контужен. Самому Климину досталось по голове дышлом от повозки, ноги захлестнуло постромками, но на его счастье, запутавшаяся лошадь остановилась. Отправили скончавшихся и раненых в госпиталь. И пошли дальше, на Инстербург. А 23 января подошли к нынешнему зоринскому перекрестку. Двадцать первый полк, в котором воевал Климин, вышел в район Лунино, чтобы переправиться через Преголю и атаковать Велау (Знаменск) из которого немцы накануне выбили 83-ю дивизию. Лед на реках был расколот. Форсировали Преголю наши бойцы только с легким вооружением на плечах. Самой мощной поддержкой для наступающих были минометчики. Там, где сейчас в Знаменске баня, на лугу, прижали фашисты наших солдат яростным огнем. И так-то народу в полку оставалось немного, меньше штатного батальона. Да еще и здесь полегло почти полтора десятка человек. Когда прорвались в город и выбили противника, стали искать, где обсушиться и обогреться. Температура воздуха была минус пятнадцать-двадцать, а все мокрые, продрогшие. Устроились в сгоревшем здании церкви, разожгли костры. Вдруг начал рваться бетонный пол. Перепугались. Думали, заминировано. Но, оказалось, просто от перепада температуры потрескались плиты.
Двинулись дальше, в сторону нынешнего Суворово. После взятия Велау их хорошо покормили. По сто граммов выдали, кое-кому и поболее перепало. Так что, к деревушке этой подходили солдаты в хорошем настроении, с песнями. Немцы их услышали, обстреляли веселую колонну. Осерчавшие бойцы атаковали жестко и решительно. Захватили в подвале будущей школы трех офицеров и человек восемь фольксштурмовцев. Там же обнаружились запасы картошки и других овощей. По улицам бегала брошенная домашняя живность. Устроили пир горой. Но закончился он печально. Из другой деревушки (нынешнее Заречье) атаковали их немецкие бронетранспортеры. Из крупнокалиберных пулеметов расстреляли расчет одной из пушек-сорокапяток, что прикрывали пехоту. Ранили несколько человек. К счастью, появилась колонна наших танков, и немцы ретировались.
Как ни странно, но за всю войну ни разу не видел Климин воочию смерти своих врагов. Шел, стрелял из миномета, куда велено. Снова шел, снова стрелял... Но в этой деревне заглянули они с капитаном Сергеевым в здание трансформаторной будки. А там — немецкий солдат. Вскинул фашист автомат, но капитан его опередил...
Сергей Петрович с иронией относится к рассказам о «штурме» Тапиау. 17-й полк наступал в направлении тюрьмы (у немцев замок уже тогда использовался для этих целей). Двенадцатый полк в районе нынешнего Солдатово форсировал Дейму. Была линия мощных дотов по берегам Преголи и Деймы. Но и мы воевать уже научились. После фланговых ударов, под угрозой окружения, откатились немцы из Тапиау. Были небольшие перестрелки на подступах. Несколько часов шел бой в районе железнодорожного вокзала. Но, когда Климин вошел со своим расчетом в город, были в нем разбиты всего несколько зданий: дом, где сейчас Речтехучасток, здание типографии. Была сожжена крыша дома напротив первой школы. Но, по сравнению с другими городами, Тапиау очень повезло.
Больше суток шли яростные бои за будущие Озерки. На открытых полях разгорелось танковое сражение. А затем было долгое противостояние в на окраинах Кенигсберга. После форсированных маршей и скоротечных боев началась опасная позиционная война. Свирепствовали снайперы. Капитан Железняк, командир минометного взвода, ростом под метр девяносто, не прислушался к совету опытных солдат тщательней прятаться за брустверами. Получил пулю в голову.
Штурм Кенигсберга планировался на 5 апреля, но помешал густой туман. А шестого наши солдаты пошли в атаку на самую мощную крепость Европы. Уличные бои: где ползком, где броском, от дома — к дому. Каждое здание — дот. Все связаны ходами сообщения, тоннелями. Как далась эта победа, каждый из нас может видеть своими глазами: братские могилы с тысячами имен — по всему Калининграду, по всей области. Здесь заслужил сержант Климин свою третью «За отвагу».
Но люди есть люди. Наступил момент, когда сломались немцы. Не только комендант Кенигсберга Ляш, каждый солдат понял бессмысленность этой бойни. Вечером 8 апреля Климин с товарищами вошли в один из подвалов в районе Южного вокзала. И услышали женский смех, музыку. Увидели немецких солдат. Те, сложив оружие в одной из подвальных комнат, сидели и под граммофонную музыку пили шнапс в компании немецких фройляйн. Тут же спасались от обстрелов и русские девчонки, из угнанных в Германию. «Нихт шиссен! Рус гут! Шнапс!». Брататься с немцами не стали. Но и не тронули их. Солдатское сердце отходчиво. Тем более, что и у самих был повод расслабиться: уцелеть в такой бойне — уже счастье. Немцы поделились шнапсом. Но не выпивка грела сердце. Восемнадцати-девятнадцатилетние мальчишки и свои законные «наркомовские» зачастую меняли то на сахар, то на сигареты. Но, подвальные стены отгородили от войны. Дождавшиеся своих девчонки были веселы и ласковы...
9 апреля специально посланные подразделения стали обходить затихший город, вытуривая из подвалов отдыхавших победителей и отправляя их дальше — на Пилау.
По дороге на Балтийск — главную базу Балтийского флота России есть красивый сосновый бор. В апреле сорок пятого в нем скопились десятки тысяч немецких солдат, вся оставшаяся у прусской группировки техника. 
Жались к своим толпы беженцев. Немцы отчаянно пытались сопротивляться. Но воздушные армады, сыплющие огромные авиабомбы, тысячи орудийных стволов и лавина танков превратили этот лес в кровавую чадящую кашу. Дорога на главную базу немецкого флота была расчищена. И, хотя за взятие Пиллау многие военачальники были удостоены званий Героев Советского Союза, бои в самом городе, по словам Сергея Петровича, ни в какое сравнение не шли с кенигсбергской бойней.
Климин снова дышал воздухом Балтики. Бывший смертник-блокадник пришел за окончательным расчетом. И, переправившись на машинах-амфибиях через морской пролив, вместе с товарищами загнал в море последних врагов, цеплявшихся за вислинскую косу. Четвертая медаль «За отвагу» отметила эту переправу и завершение личной войны минометчика Климина.
После войны их призыв дослуживал еще пять лет. Сергей Петрович остался на сверхсрочную. Осел в Гвардейске. Жена друга дала адрес своей приятельницы, красивой учительницы из Псковской области. Переписывался с ней. А в отпуске заехал в гости. Так и решилась его судьба. Вскоре избранница переехала к нему, на отвоеванную у врага землю. Но это уже — другая история...
«Недолгая» война разведчика Фадеева
Первой «боевой» операцией в Великой Отечественной войне для Вани Фадеева стал поиск немецких парашютистов, которых якобы кто-то увидел возле их родной деревни Аксинькино Калужской области. На облаву собрались всем миром, вооружились палками, вилами… Потом, на фронте он не раз вспоминал эту историю и только головой качал. Повезло, что никого тогда не нашли. Нетрудно представить, что сделали бы матерые вооруженные диверсанты с этой толпой энтузиастов. А 11 июля 1941 года девятнадцатилетнего Ивана Фадеева вместе с другими земляками провожали на фронт. Все было, как у всех: женщины плакали, мужчины хорохорились. Весельчак Герася Ежиков с самым серьезным видом обещал провожавшим: «Не плачьте, бабоньки, я вам Гитлера в мешке привезу!». И ведь повезло ему, одному из немногих! Пусть без обещанного сувенира, но вернулся домой. К месту будущей учебы шли пешком, по железнодорожным путям, по следам немецких бомбежек. Сорок первый год научил серьезному отношению к подготовке пополнения. Наставники гоняли молодежь на полигонах под знаменитым Козельском нещадно. В августе отобрали всех, у кого было хотя бы 7 классов образования, переодели в «гражданку» и отправили на восток. В тыл. В городе Березняки Молотовской (ныне Пермской) области Фадееву и его товарищам объявили, что им предстоит учиться на командиров среднего звена. - Кто не согласен, выйти из строя! Вышли несколько человек, желавших немедленно отправиться на фронт. Оставшиеся на восемь месяцев стали курсантами Ленинградского Краснознаменного военно-пехотного училища имени С.М. Кирова. По окончании, в зависимости от успехов в учебе, получили кто по одному, кто по два лейтенантских кубика в петлицы. Кстати, потом они узнали, что их рвавшиеся на фронт друзья были отправлены… на трехмесячные курсы младших лейтенантов.
Старательный, сообразительный Фадеев получил два «кубаря» и был сразу назначен на должность командира стрелкового взвода. А вскоре командир полка отметил находчивые и грамотные действия свежеиспеченного лейтенанта на учениях и принял решение назначить его командиром взвода полковой разведки.
Так на плечи двадцатилетнего Ивана Фадеева легла ответственность за судьбы полусотни разведчиков и всех однополчан. Ведь разведка – глаза и уши полка. Снова пришлось учиться. Тридцать пять лет спустя ветеран очень сопереживал лейтенанту из фильма «Аты-баты, шли солдаты», которого допекал бывалый фронтовик - ефрейтор Святкин в исполнении неподражаемого Леонида Быкова. В сорок втором он сам попал в такую же ситуацию. Большинство подчиненных – опытные обстрелянные мужики. У сержанта Кудапина была даже медаль «За отвагу», полученная еще в 1939 году на Халхин-Голе. Фадеев оказался сметливей своего киношного собрата. Он тоже честно готовился к занятиям и старательно их проводил. Но иногда позволял вместо давно освоенных, набивших оскомину упражнений переходить к отработке темы «подразделение на отдыхе»… Разведчики грамотно организовывали охранение и ни разу не подставили своего юного командира. Более того, они исподволь опекали его и охотно делились своим боевым опытом.
Фронтовая жизнь началась в июне сорок второго.
Тогда же, в полку случилась история, ставшая горьким уроком для всех. Товарищ Фадеева по училищу, двадцатидвухлетний зам. начальника штаба по разведке, получив в полку водку для бойцов, изрядно выпил сам. Прихватил чужую гармошку из роты автоматчиков, сел на коня и отправился к разведчикам. Ротный пустился за ним вдогонку. Похититель гармошки пугнул преследователя выстрелом из пистолета. На скаку, не целясь. Но, по закону подлости, попал ему в руку. А потом, забившись в блиндаж, ранил в живот полкового адъютанта, своего приятеля, который попытался забрать у него оружие. По приговору трибунала виновный был расстрелян. Фадеев, и так-то не большой любитель водки, после такой беды вообще на нее смотреть не мог. Бойцы взвода с удовольствием избавляли командира от его «наркомовских»…
Боевое крещение взвод принял на Дону, в шолоховских местах, между станицами Казанская и Мигулинская. Получили задачу переправиться на вражеский берег, наблюдать, чем занимаются немцы и попытаться захватить «языка».
Переплыв ночью через Дон и затаившись у дороги, зафиксировали, что немцы возят бревна, явно готовя переправу. Долго ждали возможности прихватить зазевавшегося фрица, но не получилось. По закону разведки, возвращались другим маршрутом. И услышали в ночной тишине «Хальт!»… Ударил пулемет. Разведчики ответили огнем. Вдруг с той стороны кто-то закричал по-русски: «Обождите, не стреляйте!». Разведчики замерли, неужели на своих наткнулись? Но взлетели ракеты, освещая все вокруг и прижимая их к земле, как куропаток. Пулемет снова начал поливать очередями. Фадеев хорошо запомнил, как цвикали пули и как охолонула его простая мысль: «Вот сейчас чикнет в лоб – и привет!». Он дал команду отходить. Когда собрались на условленном месте, одного из товарищей не досчитались. Вернувшись, доложили начальнику разведки полка. Разговор был короткий: «Пойдете искать. Разведка своих не бросает». На следующую ночь вновь отправились через Дон. И услышали, как кто-то плывет навстречу. Оказалось – пропавший боец. В суматохе ночного боя он потерял ориентировку. Но сообразил уползти подальше от места, которое утром прочесывали немцы, и переждать день, затаившись в высокой ржи. У Фадеева – гора с плеч. До декабря сорок второго ходили за Дон, «как на работу», из ночи в ночь. Но каждый выход был неповторим. Однажды наткнулись на телефонный провод. Перерезали, устроили засаду. Удача улыбнулась: появился связист-одиночка, правда, на редкость здоровенный. Чуть было не раскидал навалившихся на него разведчиков. Брыкался, пока боец Сараев, тоже крепкий мужик, большой любитель борьбы, не треснул его гранатой по голове. Тащили этого бугая, отдуваясь и чертыхаясь про себя. Одно радовало: связисты – народ очень осведомленный. А когда дотащили к своим, обнаружили, что немец уже мертв. Сараев оправдывался: «Да я же его легонько!». Какое там… В другой выход удалось выкрасть немецкого часового. Тот успел крикнуть. Немцы в блиндаже рядом всполошились, разведчики забросали их гранатами и спешно потащили «языка» к реке. Он смирно молчал, но на одном участке вдруг забился, замычал. Прислушались: вроде как «Минен! Минен!». Оказалось, что умудрились перелезть через минное поле… Добрались в полк. Разведчиков похвалили, и тут же: «Нужен «контрольный» фриц. Мало ли что этот наврет…». Еще несколько выходов закончились безрезультатно. По-разному случалось. Вроде бы удачно прошли во вражеский тыл, укрылись на окраине леса и выследили немецкую рабочую команду, целое отделение. Лежали, выжидая, не отлучится ли кто-нибудь из них в лес. Но, неожиданно поднялась тревога, разведчиков прицельно обстреляли. Правда, удалось вырваться, отделавшись легким ранением одного бойца. А где случилась промашка – поди узнай! С занятого врагом берега переправился житель одной из прифронтовых деревень. Рассказал, что в их районе особенно бесчинствуют полицаи из местных. Разведчикам было приказано отправиться в деревню и уничтожить одного из наиболее лютых предателей. Задача была непростая, пришлось идти в глубокий вражеский тыл. Но, добравшись до места, разведчики узнали, что полицая нет на месте. То ли спугнуло его что-то, то ли отлучился по своим холуйским делам. На этот раз повезло иуде.
Сейчас историю Великой Отечественной перевирают все, кому не лень. Уже сформирован устойчивый стереотип: советские командиры подчиненных не жалели, выстилали фронт трупами, за любое неисполнение приказа расстреливали пачками. На самом деле, фронтовики шли по родной земле, выжженной врагом, видели страшные следы его злодеяний. У многих в оккупации оставались их семьи. И они сами рвались вперед, спрашивая с себя по высшей мерке. Никто Фадеева и его разведчиков за неудачи не наказывал и не попрекал. Взять «языка» - не кошку поймать. Все понимали, что после исчезновения часового немцы на их участке стали втройне осторожными. А вскоре полк провел разведку боем. Нужно было оттянуть на себя силы, которые фашисты могли перебросить для прорыва Сталинградского котла. И фадеевские орлы, хорошо изучившие немецкие позиции, захватили в блиндаже сразу двенадцать пленных, получив за это устную благодарность командира полка… Знаменитая фраза: «Я бы пошел с тобой в разведку». Это – высшая оценка взаимного доверия людей. Во всем абсолютно. В один из выходов Фадеев с товарищами оставался «за линией» несколько дней. Послали гонца за припасами. Лес, укрывавший их, отделялся от реки заросшим лугом, который каждый раз приходилось преодолевать по-пластунски. Возвращаясь, посыльный полз в густой траве и темечко в темечко цокнулся с немцем! Подняли головы, посмотрели враг на врага… Ни одному из них не хотелось вступать в схватку с непредсказуемым исходом. Молча расползлись в разные стороны. Добравшись до своих, боец честно рассказал об этом Фадееву, хоть и понимал, что могут найтись горячие головы, обвинить в трусости. Командир немедленно сменил дисклокацию группы. И не зря. Немец тоже оказался дисциплинированным. Буквально час спустя все окрестности луга, особенно примыкавший лес, прочесали густые облавные цепи. Вера солдата в справедливость своего командира спасла группу. Прикрывали друг друга не только в бою, Служил во взводе боец Николаенко, который еще в начале войны побывал в окружении. Вдруг приказ: всех «окруженцев» из разведки убрать. На всякий случай… Исключение только для коммунистов и комсомольцев. Собрались разведчики, подумали. Парень хороший, надежный. Приняли в комсомол, оформили протокол задним числом. И никогда потом о своем решении не пожалели. В наступлении они всегда шли впереди, минимум на полчаса опережая основные силы. Зимой, когда лег снег, ходили на лыжах. И, как-то, скатываясь с горки, чуть не въехали прямо фрицам в объятия. После суматошной перестрелки взлетели обратно наверх, чуть ли не быстрей, чем спускались. Один раз осветительная ракета воткнулась в снег возле самой головы Ивана. Лежал он ничком возле этого фейерверка и чувствовал себя специально подсвеченной мишенью в тире. Но, оказалось, шальная была ракета. Не заметили. До поры до времени взводу везло. За линией фронта не потеряли никого. Был только один случай: «дома», в расположении полка вышел разведчик из блиндажа покурить. На грех, рядом ударил снаряд, осколки достали солдата… Но ту беду уравновесила судьба. В наступлении основная часть взвода переночевала в большой избе. Утром только собрались, отошли от места ночлега, как прилетел снаряд – и не стало избы, только огромная воронка задымилась. 9 февраля 1943 года под городом Славянском, уже на территории Украины, взвод занял территорию кирпичного завода. От холодного ветра и шальной смерти укрылись в огромных печах для обжига с толстыми кирпичными сводами. Фадеев с сержантом Кудапиным пошли расставлять посты, чтобы немцы не застали врасплох. И вовремя. К заводу, тоже видимо на разведку, направился немецкий танк. Один танкист высунулся из люка, Фадеев послал в него автоматную очередь. Люк захлопнулся, и танк поспешно отошел. Начался артиллерийский обстрел. Пришлось бежать назад к печам. И в этот момент сзади ударил разрыв. Ивана швырнуло взрывной волной, метров пять летел. Ударился о мерзлую землю. Сначала было ощущение, что отнялись ноги. Попробовал повернуть голову, осмотреться. Тут подбежали бойцы, унесли командира в безопасное место. В мышце левого бедра – огромная дыра, кулак можно просунуть. В левой руке тоже нарастала боль, рукав намок от крови. Разведчики перевязали своего командира.
-Как сержант? – Спросил взводный. - Убит! Один маленький осколок… Но точно в висок. Оперировали Ивана в прифронтовом госпитале в Миллерово. Несмотря на страшный вид, рана в ноге оказалась менее опасной, кость не задело. А вот рука… Снарядная сталь так раздробила кости чуть выше локтевого сгиба, что их кусочки потом выходили восемь лет. Еще несколько мелких осколков попали в спину. (Много лет спустя Иван Антонович упал неловко. Почувствовал боль в спине, думал повредил что-то. Рентгенолог посмотрел снимок: «У вас в тканях какой-то посторонний предмет»…) И все же оставался разведчик Фадеев везучим человеком. Ногу и руку ему сохранили военные врачи, а жизнь – ангел-хранитель. Пока шла операция, налетели немецкие бомбардировщики. От близких взрывов в операционной вылетели стекла, усеяв весь пол. Но в само здание фашисты не попали. А несколько дней спустя, когда его вывезли в тыл, госпиталь все же разбомбили. Погибли десятки раненых и медиков. Не зря мама говорила своему Ванятке, что он в рубашке родился…
Повезло и его отцу – Антону Васильевичу, которого тоже призвали в действующую армию, в саперную часть. Рукастый был человек, умеющий и дом построить, и со скотиной управиться, и по бондарному делу, и по сапожному... А вот воин из него, конечно, был еще тот: почти глухой после сильной простуды, один глаз не видит. Командир ему попался разумный. Пристроил мужика в тыловое подразделение, и горя не знал. Вся часть ходила в исправных сапогах, кони – в нормальной упряжи. Так и дослужил Фадеев - старший до Победы. Но свою дань с их семьи война все же взяла. В отпуске после ранения успел Иван проститься с братом Владимиром, который пережил блокаду Ленинграда, и, вернувшись в родную деревню, был призван в армию. Маленький, худой, еще не оправившийся от последствий страшного голода, Володя обнял брата: - Прощай, Ваня! - Да что ты такое говоришь – «прощай»! Еще свидимся. - Нет, я чувствую, что не вернусь… В октябре сорок третьего пришло извещение, что Владимир Фадеев геройски погиб при форсировании Днепра. Рука Ивана так полностью и не восстановилась после ранения. В итоге, его комиссовали.
Направили в родную школу военруком. Преподавал и физкультуру. А в 1951 году Фадеев по приглашению родных переехал в Гвардейск. В единственной тогда городской средней школе практически отсутствовала спортивная база. Но первыми двумя директорами школы были фронтовики Николай Иванович Бельский и Владимир Харитонович Эльзессер, которые обеспечили полную поддержку инициативам Фаддева. Иван Антонович организовал строительство спортивного тира. Построили бассейн в подвале школы. Невелико было сооружение, 12 с половиной метров в длину, но в те времена и такое – редкость. Долго уговаривали военных передать школе спортивный зал. Даже написали от имени учеников письмо самому Сталину. Пришел ответ с рекомендацией использовать спортзал совместно… Когда у малышей уроки, еще ладно. А как придут девчонки-старшеклассницы – только успевай молодых солдат гонять, чтобы не таращились нескромно, да шуточки свои при себе держали. Какие уж тут занятия и рекорды! Надоело Фадееву в роли дуэньи при своих воспитанницах выступать. И офицеры взмолились: Иван Антонович, не води своих. И все же, подвернулся удобный случай. В послевоенной Советской армии многие офицеры не имели даже среднего образования. Командиры встали перед выбором: либо расставаться с проверенными боевыми товарищами, либо усаживать их за парты вечерних школ. Пришли на поклон к педагогам. Вот тут-то и состоялась историческая сделка. Спортзал передали школе в удручающем состоянии. Но, Фадееву и его питомцам не впервой было, засучив рукава, заниматься строительными работами. Помогли, кто чем сумел, и родители школьников. Так же всем миром оборудовали стадион. И ребятишки из маленького провинциального Гвардейска под руководством своего наставника пошли на штурм спортивных высот, дерзко завоевывая награды областных и всесоюзных соревнований в самых разных видах спорта. Игры «Зарница» и «Орленок», туристические походы, велопробеги…
Для многих ребятишек, особенно из трудных семей, Иван Антонович был не просто учителем, - старшим другом, примером достойной и красивой жизни.
Блестящий доклад Фадеева на республиканских «Педагогических чтениях» в 1962 году в Москве стал свидетельством незаурядного таланта педагога и его высокого профессионализма.
Его заслуги отмечены высокими официальными званиями: «Отличник физической культуры», «Отличник народного образования», «Почетный гражданин Гвардейского района».
В 2009 году на «Последний звонок» в среднюю школу № 1 г. Гвардейска собралось почти тридцать выпускников 1969 года, съехавшихся со всей России и из «ближнего зарубежья». Они пришли на торжественную линейку, держась за руки. Седые мальчики и девочки, со своим любимым Учителем во главе. И, пожалуй, именно этот день стал для Ивана Антоновича Фадеева одной из наивысших наград за его уроки жизни.
Сегодня Иван Антонович – старший в своем роду. Вместе с супругой Анастасией Михайловной они вырастили сына и двух дочерей. А дальше пошла такая веселая статистика: на одного внука и одного правнука приходятся по пять внучек и правнучек!
Когда Иван Антонович рассказывает о войне, о своей судьбе, он часто, словно извиняясь, говорит: «Вот так недолго мне пришлось повоевать, неполных девять месяцев». Недолго?.. За это время погибли и были ранены сотни тысяч других солдат. Многие не успели ни разу выстрелить, даже увидеть врага, а то и вообще, добраться до фронта. Но любой из них, взявший в руки оружие и отправившийся защищать свой дом, свою страну – Герой.
Так что, разведчик Фадеев, кавалер великой солдатской медали «За отвагу», чист перед памятью своих боевых товарищей.
Он сделал все, что мог, на фронте.
И еще больше - за себя и погибших друзей – в мирной жизни.
Десять жизней Степана Савченко
Родился Степан Савченко в казачьем хуторе Филипповка, рядом со старинным городом Ахалкалаки, расположенном на территории Грузии. В 19 веке стал этот город-крепость российским щитом для армян и грузин, спасенных от беспощадного турецкого истребления. Затем — одним из советских форпостов, удерживающим турок от вмешательства во вторую мировую войну и от новой этнической резни. В конце 20-го века — российской военной базой. А в наше время — символом подлой неблагодарности новых грузинских правителей по отношению к спасителям своего народа и собственным предкам.
Дед Степана был сотником в казачьем войске. Отец в первую мировую лишился двух фаланг на пальцах правой руки, когда полоснула на встречном ударе чужая сталь по рукояти казачьей шашки.
А самого Степана Смерть попыталась в первый раз достать, когда было ему всего лишь три года. Годовалая сестра умерла на руках мамы — задушила скарлатина. Мать уже сшила полотняную смертную рубашонку и для своего первенца. Отец баюкал сына на руках, глядя, как мается ребенок от удушья, как на детской шее наливается гноем и отвисает кожаный мешок. Послали за знахаркой. Та, осмотрев мальчишку, спросила: «Есть шорное шило? Давайте сюда!»
Пока шило добела калилось на огне, мальца отвлекал его родной дядька. Рассыпав на одеяле монетки из красивого кошеля, предложил: давай, я буду собирать желтенькие, а ты — беленькие, кому больше достанется...
И восемьдесят лет спустя Степан Михайлович помнит этот кошелек, монетки, запах собственной паленой плоти, хлынувшую волну гноя из проколотого нарыва... и ту блаженную легкость, которая вместе с воздухом наполнила его тело.
Это был его второй день рождения. А «на память» от скарлатины у него осталась сильнейшая сердечная аритмия.
Так и пошло. Смерть регулярно проведывала его: как дела, не созрел ли уже для последнего шага этот мальчишка?
Но тот упрямо цеплялся за жизнь.
Военное дело вместе со сверстниками Степан начал осваивать с восьмого класса. Изучали знаменитую мосинскую трехлинейку, учились бить штыком и прикладом, ходили строевым шагом, копали окопы. А на следующее лето грянула война. Все двенадцать пацанов-одноклассников дружно отправились в военкомат. Степан со своей аритмией мог остаться дома. Но даже мысль об этом приводила его в ужас. Рослый красавец, любимец девчонок — и вдруг попасть на положение «порченого», откосившего от фронта!..
Уставший от наплыва таких добровольцев военком — подполковник Абакумов ответил отечески: — Идите, учитесь. Потребуетесь — призовем. На всех войны хватит.
Поход в военкомат после девятого класса принес тот же результат.
Продолжая учиться, помогали старшим, чем могли. Патрулировали территорию городка, обо всем подозрительном сообщали пограничникам и милиции. Вражеская агентура шныряла по приграничью, турецкая армия ждала только падения Сталинграда.
А 13 мая 1943 года, накануне последнего звонка, им, семнадцатилетним, пришли повестки.
Военком узнал их:
— Ну что, дождались? Школу закончили, грамотные, так что пойдете... учиться дальше!
Так Степан стал курсантом Краснодарского пулеметно-минометного училища, эвакуированного от немцев под Ереван.
Форма от союзников: мгновенно полинявшие до белизны иранские рубашка и брюки, тонкая шинель и ботинки — английские. Винтовки разных стран и систем. Теоретические занятия, имитация стрельб без боеприпасов (все — фронту). Суп из севанской селедки, 600 граммов хлеба из смеси разных зерен и мякины. Потом, на передовой, Степан вспомнит этот тыловой паек, когда, отправившись по нужде, поднимет немецкую листовку. На ней были изображены два солдата " в разрезе«: у немецкого в потрохах — колбаска, коньячок, бутерброды, у русского — зеленая жижка с одинокими горошинами...
В августе в двенадцати товарных вагонах свежеиспеченные младшие лейтенанты отправились к передовой. В Армавире, раздобыв картошки и открыв «второй фронт» — большие банки с американской тушенкой, впервые за много месяцев наелись до отвала. Теперь одолевали мечты о военных подвигах.
Война не заставила себя ждать. Сколько ни говорили наставники о бесценности саперной лопатки, о пользе каски, но все это хозяйство валялось у беспечных мальчишек по углам вагонов. А на узловой станции Батайск их накрыли немецкие самолеты.
Команда «Воздух!», панические прыжки из вагонов, взрывы бомб, треск и пулеметные строчки под ногами. Люди метались, ища укрытия. Степан пытался вернуться за снаряжением, но самолеты пошли на второй заход. В полном отчаянии кинулся он в куртину деревьев, руками рвал и отбрасывал мягкую землю. Засунув в мелкую ямку только голову и плечи, так и замер до конца бомбежки. Сейчас улыбается: «Был не столько герой, сколько дурной».
По обычаю, провожая парней на службу, девчонки дарили тем, кого хотели бы дождаться, платочки со своими вышитыми именами. Степан увез из дома в нагрудном кармане шесть таких платочков и одно маленькое зеркальце. Вот в нем-то он впервые увидел свой настоящий военный портрет: грязь, насыпавшаяся в пилотку, смешалась с потом и растеклась по всему лицу. Неузнаваемые, чужие, испуганные глаза.
Мимо несли изувеченные тела друзей, висела пелена пыли и дыма.
Второе свидание с костлявой приятельницей состоялось. Урок был усвоен.
Настоящее боевое крещение Савченко принял на Южном фронте, на реке Миус. Рядом разворачивалась великая Курская битва. Над горизонтом висело зарево, тяжко ворчала канонада, стаи «ястребков» выскакивали из облаков на разворот и снова устремлялись в пекло.
«Миус-фронт» был не столь знаменит, но не менее важен и кровав. Фашисты яростно обороняли Донбасс. Немецкий укрепрайон простирался на одиннадцать километров в глубину. До тридцати дотов и дзотов на квадратный километр. Бесконечные ряды траншей. На строительство немцы согнали жителей всех близлежащих областей. Местные рассказывали, что отработавшие на окопах пять тысяч евреев потом копали ямы друг для друга. Немцы, расстреливая их, очень торопились. И земля над поспешно присыпанными могилами шевелилась по нескольку дней: это задыхались и пытались выбраться раненые.
К бойцам приезжали Буденный, Рокоссовский:
— Нам нужен Донбасс. Ребята, фрицев надо выбить! Погоните отсюда — побегут от Орла и Белгорода. И Германия быстро сдохнет без угля и нефти.
Немцы пытались контратаковать. Молодой офицер в первом бою, командуя расчетами двух пушек-"сорокапяток«, растерялся. Теория — теорией. Но вести огонь, когда ты толком не понимаешь, что происходит: где наши — где фашисты?.. Командир батареи, мудрый капитан-осетин, обнял его за плечи:
— Покажи: где восток?!
— Ну, вон там.
— А запад?
— Там.
— Посмотри в бинокль. Видишь: как муравьи ползут в нашу сторону? Это — немцы. Всегда закрывай спиной восток и бей на запад, не ошибешься...
Бои шли лютые. В знойный августовский день спускался Степан в лощинку, к протекавшему ручью. Начался артобстрел. Скатился вниз, уронив каску. Подполз к воде, а в ней багровыми струями переливается кровь: чуть выше по течению запрудило ручей месиво из побитых лошадей и человеческих тел. Жажда — тетка злая. Пришлось пить. Когда полз обратно, только успел снова надеть шлем, как страшный удар оглушил, швырнул в темноту. Какое-то время не мог понять: жив ли, где находится. Стал ощупывать себя. В голове звенит, потрогал каску — вмятина от осколка. Снова повезло. Спасла, родная! Под головой и спиной — что-то мягкое. Наконец, разглядел: закинуло его в старый разбитый блиндаж. А лежит он на коленях у двух сидящих мертвых немцев. Вылетел из блиндажа пулей. Потом передумал, вернулся за немецким автоматом. Свой заедал часто.
На Миусе познакомился Степан и с «Тиграми». Он уже знал, что подбить сверхмощный танк из малокалиберных пушчонок практически невозможно. Либо клинить башню снайперским выстрелом под ее основание, либо играть с бронированной смертью в кошки-мышки, вынуждая повернуться к орудию боком.
По кукурузному полю излюбленной тевтонской «свиньей» — клином шли три «Тигра». Первый, заметив позицию одной из «сорокапяток», пошел в лоб и мгновенно смял орудие. В тот момент, когда танк, крутнувшись на месте, размазывал по земле останки его товарищей, Степан влепил ему в гусеницы свой снаряд. «Тигр» завертелся. За ним, в дыму и пыли вдруг поднялась на позиции фигурка уцелевшего бойца. На корму вражеской машины полетела бутылка с «коктейлем Молотова». Из загоревшейся машины стали прыгать танкисты. Их встретил беспощадный огонь отечественных и трофейных автоматов.
«Тигры» горят! И на волне этого ощущения победительной ярости, уцелевший расчет совершил второе чудо. Еще один танк с поврежденной ходовой стал крутиться на месте. Но сумел уползти из-под огня, удрав с поля вместе с третьим «непобедимым «Тигром».
За этот отчаянный бой младший лейтенант Савченко получил особо почитаемую во фронтовой среде медаль «За отвагу».
Пришло пополнение. Сменили «сорокапятки» на минометы. И дальше — на юг, по берегу Азовского моря.
Под Мелитополем к первой медали добавилась первая красная нашивка на груди. В наступлении разрывная пуля разворотила мышцы бедра, а взрыв сбросил его в глубокую воронку. Попытался встать, но кровь ручьем текла по ноге. Рана была близко к паху, перетянуть никак не получалось. Быстро таяли силы. Наплывала слабость, стало легко и томно. Старая знакомая снова уговаривала больше не сопротивляться, не продлевать мучения этого мира... Но он сумел подняться, опираясь на автомат, и увидел, как удаляется не заметившая его санитарная команда. Попытался выползти следом. Ослабевшая, окровавленная рука скользнула по оружию и зацепила спусковой крючок. Очередь прожгла гимнастерку, одна из пуль вспорола кожу, но выстрелы привлекли внимание санитаров.
В медсанбате уложили на стол вниз лицом. Сказали:
— Будем чистить рану по живому. Наркоза нет. Спирт кончился. Терпи.
В ходе адской процедуры кто-то принес во фляжке остатки водки, ей залили рану. До сих пор Степан Михайлович не просто помнит, а чувствует мертвую хватку своих зубов на закраине стола.
Но спасли его фронтовые медики. А еще — русская женщина Прасковья из Рязани. Ее имя и адрес Степан прочитал на склянке с донорской кровью. И ей первой написал он потом теплые благодарные строки, как только смог взять в руку карандаш.
Испив свою чашу страданий, познал Степан и всю меру своего везения. Когда, отправляя в госпиталь, вынесли его из палатки, увидел раненый рядом, в загородке скотного двора, груду отрезанных рук, ног, клубки человеческих внутренностей. На подводу рядом с ним погрузили ящик из-под мыла, набитый стружками. В ящике лежал и молча моргал глазами человеческий обрубок — тело с единственной рукой и без ног.
А он, после долечивания в разных госпиталях, даже смог вернуться на фронт.
Родная часть ушла далеко вперед. Кадровики, узнав, что Степан казачьих кровей, определили в его кавалерийский корпус генерала Кириченко. Да не надолго. Через полтора месяца сорвало его с коня взрывом и крепко припечатало к земле-матушке. Контузия. Кровь из ушей, отнявшаяся рука, онемевший язык. Полевой госпиталь на территории Ростовского тракторного завода.
Не успели еще пройти головные боли и заикание, как собрался Степан удирать из госпиталя. Переживал: первую часть потерял, не догнал, теперь и побратимы-кавалеристы могут ускакать Бог весть куда... Но тут-то и состоялась встреча, определившая его судьбу и продлившая для него войну на два долгих дополнительных года.
Между койками ходили двое: капитан и старшина. Было в этих людях что-то такое, что даже самые бесшабашные фронтовики притихали и провожали их внимательными взглядами. Подходили они к выздоравливающим, выбирая самых рослых, крепких, прошедших испытание передовой.
Степана тоже пригласили на разговор.
— Мы формируем оперативный полк особого назначения. Ты нам подходишь. Согласен — возьмем. Нет — забудь про этот разговор. И в любом случае держи язык за зубами.
Так Степан попал в 281-й особый оперативный полк НКВД СССР. Во всей стране было всего два таких полка: один обслуживал европейскую часть СССР, другой — восточную зону. Подчинялись они лично наркому Берии.
Первое задание было морально тяжелым. В наступление, на форсирование Днепра шли знаменитые «рокоссовцы», — в том числе подразделения, сформированные из бывших осужденных. За их спинами и встали оперативники. Приказ прост: бегущих с позиций — возвращать, при сопротивлении — расстреливать на месте. Сегодня киношники и журналисты изображают заградотряды, как сборище кровожадных маньяков из НКВД. А в реальности эти задачи чаще всего выполняли обычные воинские части второго эшелона. Костяк их составляли фронтовики, которые сами отважно сражались с врагом и имели полное право требовать этого от других. Тот, кто воевал, знает: паника губительна и заразна. Пресечь ее без жесточайших мер невозможно. К счастью, бойцам полка не пришлось столкнуться с беглецами. «Рокоссовцы» прекрасно понимали: что у наступающих был шанс выжить, у трусов — нет. А главное, эти люди сами шли на фронт, чтобы смыть кровью свои реальные или мнимые вины, чтобы защитить Родину. И фронтовые командиры относились к ним совсем не так, как дебильный генерал и его подчиненные из фильма «Штрафбат». Достаточно сказать, что сам Рокоссовский и тысячи других генералов и офицеров прошли мясорубку ГУЛАГа.
Следующая задача полка была действительно особой: охрана Ялтинской конференции. Офицеры и солдаты полка плотным кольцом прикрывали прилетевшего Рузвельта, которого переносили на специальных носилках, и толстого, с неизменной сигарой Черчилля. Сталина, появившегося словно из ниоткуда, берегло двойное оцепление. Веселые развязные американские солдаты пили пиво, постоянно приставали к советским коллегами с предложениями купить-продать-обменяться. Но те сурово отмалчивались. Любой контакт с иностранцами, да еще в такой обстановке, мог закончиться трибуналом.
Сорок четвертый стал годом окончательного освобождения территории СССР. На восточных славянских территориях люди, натерпевшиеся от оккупантов, охотно помогали выявлять и уничтожать фашистских недобитков. Но в Прибалтике, в западных областях Украины и Белоруссии обстановка была совсем другой: бесчинствовали лишенные надежды на пощаду предатели-власовцы, так называемая «армия Степана Бандеры», «лесные братья».
Тогда-то Степан узнал, что бывает и такая война: без фронта, с выстрелами из-за угла, из-под куста. Здесь не годилось памятное правило командира батареи: бить только на запад. За первый год действий «в тылу» полк потерял 365 человек. Ровно по одному в день.
В сорок пятом отпраздновали победу, но с завистью провожая взглядами эшелоны c возвращающимися домой фронтовиками, продолжали воевать и нести потери.
А осенью сорок седьмого Степан снова увидел Сталина. Но встреча та чуть было не стоила ему жизни.
Офицеры полка были ознакомлены с совершенно секретным приказом: обеспечить безопасность проезда вождя мирового пролетариата к месту отдыха в Сочи. Неисполнение приказа и любые ошибки при его исполнении наказывались одной-единственной мерой — высшей. Под чем Степан и поставил свою собственноручную подпись. В зоне ответственности Савченко и его 120 подчиненных оказались 12 километров пути и узловая станция Кропоткин. По железной дороге шли три абсолютно одинаковых спецпоезда. В каком из них был глава государства — не мог знать никто. Все находились в страшном напряжении, и вдруг в кабинет, где находились начальник станции, Степан и закрепленный офицер из личной охраны Сталина, прибежал перепуганный путевой обходчик. Он обнаружил трещину на одном из рельсов основного пути. Движение поездов остановили. Рельсу мгновенно заменили. Прогнали туда-обратно один из составов. Второй поезд стоял на станции. На ступеньки вагона вышел сам Верховный и поинтересовался, что происходит. Так Степан оказался лицом к лицу со Сталиным. Узнав причину остановки, тот коротко бросил сопровождавшему его генералу Серову:
— Разобраться!
Разбирательство началось просто: «Оружие сдать! Погоны, ремень, пилотку снять!». Арест.
Рельс осмотрели. Выяснилось, что обходчик чересчур перестраховался, «трещина» была такой царапиной, что могла выдержать проход любых грузовых составов. Правда, формально это ЧП вполне подпадало под грозные пункты приказа. И не из таких ситуаций иногда раздувались целые дела о заговорах против вождя. Но Серов, доброжелательно выслушав Степана и разобравшись в ситуации, не стал разменивать на карьерные прогибы жизнь мальчишки-фронтовика.
— Поедешь снова на Западную Украину, заглаживать свои ошибки. И насчет звания твоего подумаем, не рановато ли надел офицерские погоны...
Это решение, по сути, спасло Степана от дальнейших разб
ирательств. Вскоре он оказался на базе родного полка, в дела которого без личного распоряжения всесильного Берии никто не вмешивался.
В Станиславской области Украины, в деревеньке Полесье спецрота «пока еще» старшего лейтенанта Савченко вела беспощадную борьбу с бандами, обеспечивала защиту людей, налаживавших мирную жизнь. Ведь то, что творили националисты с любым, кто их не поддерживал, даже у их бывших хозяев-фашистов порой вызывало ужас и брезгливость.
Оперативники проверяли каждый дом, каждый подвал. Искали схроны. Помогали информацией местные жители, которым надоело жить в обстановке вечного страха. Но нередкими были и случаи двурушничества, тонкой игры со стороны бандитской агентуры.Работала в сельском медпункте молодая медсестра. Кокетничала со Степаном, строила глазки. Иногда делилась бинтами, лекарствами. Была информация, что снабжает она и бандитов. Однажды гостья пришла в дом, где квартировали офицеры, и принесла давно обещанную вату. Но внимательный взгляд молодого командира уловил, что габариты прелестницы изменились. Бюст стал уж чересчур пышным. Пришлось сыграть в любовь-морковь. Обнял крепко офицер «сестрицу», прижал ее к себе одной рукой, а второй быстро прошелся по деликатной зоне. И извлек две гранаты-"лимонки«... Расчет был прост: занесет она в дом гранаты и припрячет. А потом явится другой человек, пройдет обязательный обыск на входе и в нужный момент воспользуется гранатами. Плакала красавица, каялась. Но война есть война. Забрали ее сотрудники НКВД, и больше ее никто не видел.
Сталкивались оперативники и с другими хитростями. Бандиты, чтобы скрыть место, где сходят они в лес с общей дороги к своим схронам, становились на ходули. Или надевали на руки — на ноги муляжи копыт животных. Пройдешь по следу метров десять — глядь: сменились следы на человеческие. Оборотень, да и только!
Искали бандитские запасы, простукивая стены домов. В двойных простенках иногда мог прятаться и человек с оружием. Часто такое обнаружение заканчивалось скоротечной беспощадной схваткой. Бывшие полицаи, из трусости перешедшие на сторону врага, сопротивлялись редко. Но идейные бандеровцы обычно дрались насмерть. Если успевали, даже выкрикивали лозунги «„Хай живе Степан Бандера!“! За самостийну Україну!»
Был однажды и смешной случай. Нашел Степан подозрительный бугорок под развесистыми лапами елей, очень похожий на замаскированный вход в схрон. Подошел поближе, ткнул щупом — и взорвалась под ним земля! Полетел вверх тормашками, треснулся затылком! Оказывается, это затаился закопавшийся в листву дикий кабан...
В один из дней поступил приказ переместиться поближе к горам. На смену Степану с его людьми прибыла команда саперов во главе с дотошным старшиной. И тот до самых сумерек придирчиво принимал немудреное хозяйство. Степан, подписав, наконец, все бумаги, лихо выпрыгнул в окно на задний двор, махнул через забор и рванул по снегу вдогонку за уехавшими товарищами. А утром сообщили, что старшина пропал. Через сутки он вновь появился, жестоко избитый. Оказывается, возле входа в избу подстерегли его бандеровцы, накинули мешок и утащили. Спасло сапера то, что занимался он разминированием, строительством и сумел убедить бандитов, что его работа — на пользу их же родным и близким. А главное, охотились не за ним. Так и сказали, отпуская:
— Передай привет командиру спецроты, скажи, что, когда поймаем, по-другому с ним разберемся...
Не пустая угроза. Очень помогал отряду оперуполномоченный уголовного розыска Петр Пинчук. Фронтовик, местный уроженец, он знал, кто чем в селе дышит, искренне ненавидел бандитов, и был для них врагом номер один. Бандеровцы устроили засаду и сумели захватить Петра. Тело милиционера нашли подвешенным за ноги: на груди вырезаны красные звезды, со спины от затылка к пояснице ремнями содрана кожа. Этого садистам показалось мало и они под головой мученика разожгли костер...
Не успела миновать одна беда — от врагов, как подстерегла другая — от своих. Был в отряде повар — татарин Халиуллин. Решил он поднажиться немного и, нарядившись «лесным братом», заявился ночью в дом к одному из местных жителей. Потребовал водки, тысячу рублей и, зачем-то, швейную машинку. Водки ему дали, денег наскребли только двести рублей. А утром хозяин дома поднял на ноги и милицию, и командование отряда. Приехал разбираться лично командир полка. Время суровое, разговор короткий. Мародера расстреляли. А допустивший ЧП командир роты был снят с должности и отправился в Ростов нести караульную службу. Опять легко отделался. Если бы не безупречная личная репутация и боевые заслуги — могли бы тоже к стенке поставить.
Так что, обе эти истории тоже можно за новые дни рождения зачесть.
Полк продолжал воевать. Офицеров не хватало, и Степана вскоре вернули на Западную Украину, на базу отряда в город Калуш. И почти сразу он попал в жаркую переделку. Возле железнодорожного переезда банда устроила засаду и заблокировала группу красноармейцев. Спецрота на машине помчалась на выручку. У переезда сами попали под огонь с двух сторон. Степан, подхватив ручной пулемет, выпрыгнул из кузова и, еще находясь в воздухе, буквально на лету полоснул по врагам длинной очередью. Сгруппироваться и приземлиться с привычной ловкостью не успел. Что-то ударило в спину, покатился кубарем. Но все же нашел в себе силы снова стрелять. Бандеровцы дрогнули и побежали. Степан попытался подняться, но не смог. Когда друзья подняли его на руки и понесли, он понял, что не чувствует своего тела. В падении достал его разрыв гранаты.
Молодой хирург, пацан только из училища, рассмотрев рентгеновский снимок, уверенно заявил:
— Переломы четвертого и пятого позвонков, четвертый смещен. Ну, теперь ты всю жизнь будешь скрюченный ходить... если вообще поднимешься.
Это было хуже приговора. Нижняя часть тела не контролируется, непрерывно текут испражнения. А выше места ранения тело заходится адской болью, дико чешется под корсетом из гипса. И вся перспектива — участь беспомощного инвалида.
Врач заходит время от времени:
— Ну, как ты? Лежишь... ну, лежи.
Вот тут, как никогда, был готов Степан к тому, чтобы поддаться искушению Смерти. Для себя решил: доберусь до окна, выброшусь и прекращу мучения. Спросил соседа:
— Под окном асфальт?
— Нет, булыжник, — ответил тот. Потом сообразил, к чему вопрос: Ну, ты дурак! Покури лучше, успокойся.
К счастью, приехал в госпиталь более опытный хирург. Статная, изумительной красоты женщина в звании подполковника с очень правильным именем Надежда. Обратила внимание на Степана:
— Это что тут за красавчик такой лежит? Ну-ка, что с тобой!
Внимательно осмотрела, расспросила об обстоятельствах ранения, о службе, о жизни, растормошила ласковыми чуткими руками, веселыми вопросами. А когда выяснилось, что она — землячка Степана, то разговор пошел совсем родственный.
— Эх, жаль, я для тебя старовата. Влюбилась бы в такого сразу!
Ну ладно, у меня дочка растет, так и быть, отдам за тебя.— Какой из меня теперь жених, кому я нужен?
— Зря ты так. Видишь — пальцы ног шевелятся? Значит, спинной мозг цел. Проблемы твои — последствия ушиба и смещения позвонков. Но это дело мы исправим, еще танцевать будешь! И все твое хозяйство работать будет. А гипс — долой, нечего издеваться. Я к тебе специально через две недели приеду, будем учиться ходить.
Гипс вскоре срезали, Степана отмыли. Лежал он пока на доске, под честное слово, что прибинтовывать его не надо, сам будет осторожен. Тоже — не сахар. Но в нем снова проснулись жажда жизни и упорное стремление поскорей встать на ноги.
— Если бы я остался в руках того пацана — меня бы сейчас не было. А Надежда спасла меня. Своим профессионализмом, своим словом, своей красотой...
Нет, не зря Степан Михайлович по сей день на любом празднике, в любом застолье никогда не забывает поднять тост за тех женщин, которые воевали, спасали и обихаживали мужчин на фронте, трудились в тылу, отдавая защитникам Отечества все силы и здоровье.
В госпитале догнал его приказ о разжаловании. Но новоявленный старший сержант не переживал. Не до чинов было. Свое слово Надежда сдержала. Приехала снова, потом еще раз. Степан под ее опекой встал на костыли. Делал специальные упражнения. Научился ходить. Молодой организм быстро восстанавливался. Врач поручила молоденькой медсестричке «выгуливать» своего подопечного. И наступил день, когда он окончательно поверил в то, что скоро будет ходить безо всяких подпорок.
Домой поехал еще с костылями: в дороге тяжело, мало ли что. Но, подходя к дому, один костыль выбросил. А вскоре расстался и со вторым.
Так в сорок седьмом закончилась для Степана Савченко война. Пять лет. На год больше даже чем у тех, кто принял первый удар врага 22 июня и встретил день Победы в Берлине.
После демобилизации юный двадцатидвухлетний «ветеран» жадно наверстывал все, чего чуть было не лишила его война. Подлечился. Окончил филологический факультет Тбилисского пединститута. Там встретил свою будущую жену Каролину. Вернувшись в родной город, несколько лет преподавал русский язык и литературу в школе, в которой учились русские, армянские, грузинские, осетинские ребятишки. Но последствия контузии давали о себе знать. Многочасовые бдения за тетрадками и напряженное чтение детских каракулей заканчивалось дикими головными болями. Фронтовик не сдавался. Поступил на исторический факультет и стал вести историю и географию.
В те времена «органы» не теряли из виду свои кадры. Однажды Степана пригласили на беседу и без особых уговоров направили на «укрепление» рядов сотрудников исправительной системы. Для начала назначили членом комиссии, которая рассматривала личные дела осужденных. А затем — начальником отряда в колонии строгого режима в Тбилиси. Вот где пригодились навыки бывшего спецназовца в поиске тайников, схронов, выявлении бандитских ловушек. Это тоже была война особого рода. Тем более, что среди заключенных было немало из тех, кто до ареста бегал по лесам с оружием в руках. Да и среди «чистых» уголовников хватало нелюдей, для которых ничего не значила человеческая жизнь. Серьезные неприятности принес групповой побег одиннадцати осужденных. Они сумели сделать подкоп под ограждением зоны и ушли как раз в дежурство Савченко. Восьмерых задержали сразу. Но трое успели погулять на свободе, натворив черных дел.
А одна из ситуаций, начавшаяся, как анекдот, закончилась тяжкой потерей для Степана. Часть заключенных выводили под конвоем на уборку винограда. Есть ягоды дозволялось от пуза, а вот с собой приносить — только по одной кисточке. Но осужденные, сговорившись, вкопали в укромном местечке двухсотлитровую бочку и исправно складывали туда принесенный виноград... В один из дней половина контингента оказалась в изрядном подпитии. И до этого иногда удавалось осужденным проносить немного спиртного. Но, чтобы напоить десятки человек! Близкий друг Степана, оперуполномоченный Тенгиз Телия отправился разбираться с «авторитетами». Степан уговаривал его подождать, пока все протрезвеют и спадет напряжение в зоне. Пытался даже силой удержать. Но тот не послушал. К приходу опера бандиты приготовились. Отвлекли разговором, и убийца ударил его сзади по голове прутом железной арматуры.
Вскоре Савченко снова пригласили на беседу кадровики и предложили отправиться на трехмесячные курсы, пообещав не просто вернуть офицерские погоны, но и повысить в звании. Степан отказался от этого предложения, попросившись в отставку. Душа устала от многолетней борьбы, нечеловеческого напряжения. Да и серьезно мешали проблемы со здоровьем, последствия ранений и контузий.
Свою гражданскую жизнь он посвятил обучению и воспитанию детей. Не сидит в покое и на пенсии. Перебравшись поближе к сыну в город Гвардейск Калининградской области, многие годы возглавляет районный Совет ветеранов войны и труда.
У него — пять боевых медалей, две нашивки за ранения. И каждая из этих наград и нашивок перевесит сотни юбилейных и «песочных» знаков отличия. Но и среди наград мирного времени есть одна, которой Степан Михайлович очень гордится. Это медаль «Патриот России», которую ему вручили в День России за большой вклад в дело воспитания подрастающего поколения и за активную работу по организации ветеранского движения.
Хотя Степан Михайлович уже далеко не молод, он заботится о своих товарищах, как верный друг, а порой и как квалифицированная сиделка. Однажды «наследники Гиппократа» отказались забирать и везти в больницу парализованного ветерана, пролежавшего несколько дней без ухода в загаженной постели. Савченко и его товарищ — фронтовик Сергей Петрович Климин сами отмыли больного, добились его госпитализации.
Жизнь продолжается. Супруга — Каролина Николаевна, надежный друг и верная помощница, прошла рядом со своим избранником огромный и непростой путь. Ее первое — медицинское образование очень пригодилось в их совместной борьбе с последствиями тяжких ранений мужа. А педагогическое — определило выбор основной профессии. Дочь Ангелина продолжила педагогическую линию семьи. Сын Юрий — офицерскую, полковник в отставке. Получили высшее образование и унаследовали фамильное трудолюбие три внучки. И уже пошел девятнадцатый год старшему из трех правнуков.
Мероприятия к памятным датам; многочисленные проблемы стареющего и уходящего от нас поколения Победителей; заботы большой семьи... На все пока хватает сил этого девять раз разминувшегося со смертью, проработавшего на благо Родины почти 63 года, но по-прежнему деятельного и душевно щедрого человека.
Долгой десятой жизни Вам, Степан Михайлович!
Валерий Горбань г. Гвардейск, 2009 года
